ЗАПИСКИ НЕОФИТА


(Написаны по просьбе Ирины Кузнецовой, супруги моего духовника — протоиерея Леонида Кузнецова, священника Покровской церкви на Приорке)
Первые и последние
К Исповеди в приходской нашей церкви я стал ходить не сразу, а только года через два после того, как начал участвовать в таинствах.

В первые разы исповедовался и причащался я в монастыре. Так казалось мне легче: батюшка перед Исповедью читал список грехов, в большинстве из которых укорял себя и я, а потом только предупреждал: «Кто имеет сказать что-то еще, говорите». Словом, Исповедь проходила довольно быстро, и потом оставалось лишь стоять, пытаться молиться и дожидаться Причастия. В приходской же церкви, до которой мне от дома было рукой подать (в отличие от монастыря, куда нужно было ехать на трамвае); в храме, где крестили моего сына и детей всех, с кем я по молодости «кумился», исповедовал высокий седовласый священник, уделяя каждому минут по пять, а то и по десять времени. А я в то время ужасно боялся, что не успею, что до меня просто не дойдет очередь, что я не смогу в этот раз подойти к Причастию и это будет знаком чего-то очень страшного, что после этого непременно произойдет в моей жизни.

Однажды, впрочем, я решился. Седовласый священник был на месте, очередь к нему растянулась почти до самых входных дверей. Я встал в очередь, она продвигалась на удивление медленно. Что творилось в душе моей! Нетерпение и страх буквально разрывали мне сердце, клокотавшее яростью: ну что ж так долго! Вот уже и «Символ веры» пропели, вот уже первые слова «Отче наш», а передо мной еще человек десять, и очевидно, что я не успею. Зачем я сюда пришел? Что теперь будет?
И тут из алтаря вышел еще один священник: невысокий коротко стриженный, без признаков седины в волосах, немного взъерошенный, очень веселый и чем-то похожий на воробышка. Он сделал приглашающий жест к аналою, но никто из длиннющей очереди почему-то не воспользовался его приглашением. А вот меня моментально покинули все мои страхи, терзания мои прекратились, и в голове пронеслась веселая и бесшабашная мысль: «Этого, наверно, тут специально завели, чтоб пацанов конкретных исповедовать, а тот — для святых и Божиих. Ну и пусть себе стоят!». Я вышел из очереди, подошел к «воробышку», который принял мою первую на приходе Исповедь и благословил подойти к Причастию.
Так впервые коснулось меня, грешного, сказанное в Писании о том, что многие первые будут последними, а последние — первыми, не в теории, а в жизни.
Стопочка
Первая моя паломническая поездка была в Почаев.
Признаться, к подготовке я отнесся несколько легкомысленно и, поскольку на дворе был август, явился к автобусу в шортах — имея, впрочем, в сумке джинсы, а в голове мысль — сразу по приезде переодеться. Переодеться меня, конечно, заставили сразу же. На следующее утро вышло так, что, несмотря на август, в Почаеве был страшный холод и лил проливной дождь, почти как поздней осенью. Так что переодели меня, как оказалось, из милости, а нужно было бы, наверное, оставить как есть, замерзать, и джинсы надевать запретить — чтобы знал.
Ранним утром мы приложились к Почаевской иконе Божией Матери. Еще была очередь к отпечатку Ее стопы, но я по нелюбви к очередям стоять в ней не стал. Потом группа отправилась по святыням, расположенным вокруг Почаева. Паломники участвовали в многочисленных службах, а я, непривычный к такому обилию благодати, то и дело старался забежать куда-нибудь в укромное местечко и выкурить сигарету: как говорит один священник, «совершить каждение богу чуждему». За этим занятием и застал меня уже не помню кто: то ли женщина, то ли мужчина, то ли из нашей группы, то ли нет. Помню только вопрос, который мне был задан и который поверг меня в состояние ужаса:
— К стопочке прикладывались?
— Нет, — едва смог я выдавить из себя. К стопочке?! Я тут же подумал о стопочке, именуемой также рюмочкой. Я был в смятении: ну конечно, я законченный алкоголик, и по мне это уже видно. Или это проявилось в паломничестве? Мне было страшно стыдно.
Я всегда любил выпить, выпиваю и теперь, но в тот период моей жизни эта страсть буквально завладела мной: это было время, когда сначала я хотел водки, а потом водка хотела меня. Я начинал в пятницу вечером, пил всю субботу, в воскресенье утром делал небольшой перерыв для похода в церковь («И что это ты такой потный», — иронизировал батюшка) и продолжал до захода солнца. Я не буянил, не терроризировал домашних, просто пил, думал и спал.
Я стоял как громом пораженный и действительно не мог припомнить дня, когда я был бы полностью трезв, другими словами, когда анализ крови показал бы полное отсутствие в ней алкоголя. «Но как они могут думать, что я прикладываюсь к стопочке даже в паломничестве? Что я не могу ни дня прожить без нее? Пил ли я вчера? Кажется, только пиво… Но неужели… неужели это так заметно? Неужели я уже на дне пропасти?»
Муки совести не утихали. Это был ужас без конца. Кажется, только на обратном пути, когда паломники показывали друг другу купленные в Почаеве изображения стопы Богородицы и рассказывали, как они «прикладывались к стопочке», я понял, О ЧЕМ на самом деле меня спрашивали.
И оказалось, что не поздно. Я стал молиться перед иконой Богородицы «Неупиваемая Чаша» и учиться водить машину. Словом, беда миновала.
Ченстохова, или «Кого убоюся»
Я всегда любил Польшу и польский язык. Впервые я побывал там году в 1988-м или 1989-м — времена смутные, горбачевские, когда уже никто не знал, что можно, а чего нельзя. Тогда мне было около 25 лет. Из Польши я привез первую свою икону, уйму всякой религиозной литературы (даже не задумываясь над тем, задержат меня со всем этим на границе или нет), и такую же уйму воспоминаний. Мы обошли множество костелов, побывали в Скальварии Зебжидовской, где на местности воспроизведена Голгофа и Крестный Путь Спасителя. В Кракове я даже нашел православную церковь, где купил свою первую Библию по-русски, а сторож (священник — наверное, по законам какого-то мистического параллелизма — был в это время в Киеве) ввел меня даже в алтарь и рассказал о его устройстве.
В Ченстохове я тогда не был. Я знал о ней лишь из книг Константина Паустовского, который писал о том, как его, мальчика, возила туда бабка, и о том, что поляков в дореволюционном Киеве дразнили так: «Матка Боска Ченстоховска, злитуй си за нами, за поляками, а за москалями… як сёнбе хцешь» (Матерь Божия Ченстоховская, помилуй нас, поляков, а москалей… как хочешь). Однако вскоре я получил из Ченстоховы подарок.
К нам в Киев приехала группа поляков — из тех, кто принимал нас тогда в Польше. Меня как знающего польский определили к ним в провожатые. Я разрывался между поляками, работой и роддомом: именно в те дни родился мой сын Игорь. Поляки были очень удивлены тем, что у нас «в Советах», «в коммуне», существуют и монастыри и церкви, по которым мне довелось их водить и объяснять (признаться, весьма путано, косноязычно) православную службу и различия между православием и католицизмом. «А вы действительно верите в Святую Деву?» — вопрошали они и очень удивлялись, когда узнавали, что верим.
Через некоторое время я получил из Польши по почте иконку Ченстоховской Божьей Матери. «Поздравляю пана с сыном!» — было написано в сопроводительном письме.
Потом я часто бывал в Польше, но в основном в Варшаве. К тому же недолго: поездки длились три-четыре дня. А в Ченстохову почему-то очень хотелось. Такая возможность наконец представилась: я ехал не в Варшаву, а в Познань, график поездки составлял сам и вполне мог запланировать два дня для Ченстоховы.
Я никак не мог придумать, что я буду там делать. К тому времени я стал довольно регулярно ходить в церковь, и прелести католического обряда меня уже не очень-то интересовали. Кроме того, к моменту моей поездки рухнула моя заветная мечта, в зависимость от исполнения которой я ставил всю мою последующую жизнь, и я думал, что просить мне больше не о чем. Другими словами, я был как ребенок, которому родители не купили его заветную игрушку, и вот он сидит и думает: вы меня лишили мечты, а я все равно остаюсь с вами, и не столько потому, что вас люблю, а скорее потому, что без вас не могу. Камо ж я пойду и камо ж я бежу…
От Познани до Ченстоховы ночь езды поездом с двумя пересадками, и главное — их не проспать, потому что в польских поездах один проводник (кондуктор) на весь состав и в его обязанности входит продавать билеты, а не будить одиноких паломников. Я садился в поезд с одной только мыслью: не проспать пересадки. И практически только на вокзале я понял, зачем я еду и о чем буду просить Богородицу. Вернее, мне сказал об этом внутренний голос: «Помолись, чтоб сын в институт поступил»…
В Ченстохове я был ранним утром, часа в четыре. В полной уверенности, что монастырь еще закрыт, я отправился пешком на Ясну Гуру. Однако храм был открыт и служба уже шла. Икона поразила меня: я не ожидал увидеть такое большое изображение. Никогда, ни до, ни после моей поездки, я не видел таких огромных икон. Помолившись и даже положив три земных поклона перед иконой, я отправился фотографировать монастырь. И тут со мной про­изошло нечто, до смерти меня напугавшее.
Я не очень люблю варианты типа «на фоне Пушкина снимается семейство», поэтому снимал в основном монастырь и его живописные окрестности. Однако ж по приезде надо будет как-то доказать знакомым, что я там был, а не скачал снимки с какого-нибудь интернет-сайта, поэтому я время от времени просил прохожих снять меня на том или ином фоне. Просматривая снимки (фотоаппарат был цифровой и это можно было сделать, используя дисплей), я ужаснулся. Все те, где снимал я, были обычными фотографиями; все те, где снимали меня, были с какими-то страшными жирными черными полосами слева и справа от изображения. «Вот свидетельство, — думал я, — ты в черной траурной рамке, твоя жизнь окончена, твоя мечта не сбылась, твои молитвы не услышаны, тебе надлежит влачить напрасное существование, и когда тебя призовут на суд небесный, то там ты не будешь оправдан так же, как не был ты оправдан на суде земном, который, как тебе казалось, должен был воплотить твою мечту». В унынии и отчаянии, хоть и не без чувства благодарности за этот горький урок, садился я в обратный поезд. Утешала меня только увиденная мной красота Ясной Гуры, великолепие широкой, залитой утренним солнцем и совершенно безлюдной дороги к монастырю, в противоположном конце которой коммунисты со свойственным им тактом построили металлургический комбинат с гигантской в пику монастырской колокольне — трубой.
Причины появления траурной рамки выяснились позже при более внимательном знакомстве с конструкцией фотоаппарата (который, кстати, был не мой: мой сломался, и в сервисном центре на время ремонта мне выдали другой). Его объектив был устроен так, что если аппарат был в горизонтальном положении (так снимал я), то все было как обычно, а если в вертикальном (так прохожие снимали меня, так как росту я немаленького, в горизонтальный кадр не влезал, а добрые паломники хотели, чтобы в кадр поместилась вся моя фигура, а не только туловище с отрезанными ногами), то по краям дисплея появлялась та самая до смерти напугавшая меня кайма. Кстати, так происходит всегда, если при съемке делать вертикальные фотографии…
А сын мой поступил, причем именно туда, куда мне хотелось, и уже закончил, и работает — там, где мне хотелось, чтобы он работал.

Юрий Крот,
филолог, журналист, главный консультант
Информационного управления Аппарата ВР

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s